Глава 31

Судя по аптечке, Виктор был до безобразия здоров.

Большую часть полупустого сундучка занимал полотняный мешочек, внутри которого лежал комок из обрывков нитей. Корпия, ее здесь использовали вместо ваты. Я покрутила комок в руках, пытаясь понять, было ли полотно изначально неотбеленным или посерело, пока ткань раздирали на нитки. Не стану рисковать. Появится время — постираю и простерилизую, а пока некогда.

Под мешочком с корпией лежал металлический футляр, подписанный «Ляпис» с темно-серой палочкой внутри. Вот и ответ на вопрос, чем барин обрабатывает порезы, случающиеся при бритье. Нитрат серебра, который и в наше время используется как антисептик. Рядом стояла полная бутылочка лауданума, который здесь применялся как универсальное средство против всех болезней, от бессонницы до диареи. Еще в сундучке нашелся флакон с камфарным спиртом, на этикетке после названия средства почерком мужа было подписано «растирание от кашля». В углу примостилась бутылочка темного стекла с надписью «бальзам от ран». В ней оказалась жидкость похожая на темно-коричневый маслянистый сироп, пахнущий ванилью и корицей, и еще чем-то неуловимым, восточным.

И знакомым. Я принюхалась еще раз и вспомнила: так пахли готовые повязки, которые поликлинический хирург рекомендовал пожилым пациентам для лечения трофических язв. Перуанский бальзам, растительный экстракт, действительно ускоряющий заживление. Отлично.

Когда Дуня в очередной раз меняла примочку, я заметила, что на месте ожога появились пузыри. Прозрачные, а не кровянистые, значит, ожог относительно неглубокий, и все же придется их вскрыть, значит, обезболивающее нужно дать уже сейчас, чтобы оно успело подействовать. Конечно, в нормальных условиях я начинала бы с простых и более безопасных анестетиков, да деваться некуда. Феня, выпив лекарство, скривилась, но жаловаться на горечь не стала, а я не стала гадать, оттого ли, что девчонка была слишком запугана, или потому, что поверила барыне.

— Дуня, сбегай ко мне, возьми из сундука футляр со скальпелем, — велела я. И очень удивилась, услышав:

— Настасья Пална, я не знаю, что это такое.

Пока я переваривала внезапную беспамятность своей служанки, она попросила:

— Сделайте милость, покажите.

— Пойдем.

— Барыня, я так понимаю, главнее вас тут только сам барин, и ежели вы велите одно, а Аглая другое, то мне вас следует слушать, — зашептала она, когда за нами закрылась дверь «тамбура» между моими комнатами. — Да только и спорить с экономкой мне не подобает. Что мне делать?

— Сказать Аглае, что барыня велела по-другому. Если она повторит приказание, послушаться, а потом говорить мне. — Подумав, я добавила: — Если, конечно, ее приказы не угрожают никому здоровьем или жизнью. А то велит яд кому-нибудь подсыпать или голову открутить.

— Да что вы, барыня! Аглая, конечно, строгая, но такое совсем…

— Это был пример, — пояснила я. — Не думаю, что она действительно решится на что-то подобное. Но что она тебе приказала, пока меня не было?

— Она сказала, что барыня велела порядок навести и приказала шторы те, что вы снимали, обратно повесить. Я сказала, что их выбить надобно да пыль прибрать, а она говорит, дескать, барыня сказала «порядок», а не «чистота». Я спорить не осмелилась, простите.

— Ничего, — успокоила ее я. — Ты правильно сделала, что не стала ссориться. Аглая невзлюбила меня, а достанется тебе. С этим я сама разберусь.

— Да как же вас можно не любить, Настасья Пална!

— Я же не золото, чтобы всем нравиться, — пожала я плечами. Не говорить же, что на самом деле Аглая невзлюбила мою предшественницу и, возможно, не просто так. — Лучше скажи, скальпель где?

— Я ваши сундуки разобрала, шкаф и комод внутри протерла и разложила, чтобы все на месте было.

Дуня завела меня в спальню, показывая, что сложила в комод.

Футляр со скальпелем — кто бы мне объяснил, какое предчувствие заставило взять вроде бы ненужный инструмент! — лежал в верхнем ящике. Вернувшись, я велела Ульяне, одной из горничных, прогладить утюгом ветошь, которую я собиралась использовать для повязок. Девушка явно заколебалась, и отчасти я ее понимала. Местные утюги были тяжеленные, чугунные; чтобы их нагреть, приходилось засыпать внутрь угли, рискуя обжечься. Но все же работа есть работа. Под моим, видимо, недобрым взглядом Ульяна поклонилась и почти бегом вышла из девичьей.

Заглянув на кухню, я велела замочить и поставить на водяную баню желатин, чтобы приклеить повязку по краям, а сама отправилась добывать алоэ с подоконника в гостиной.

Виктор поднялся из кресла мне навстречу.

— Как там Анфиса? — спросил он.

Анфиса? Я не сразу сообразила, что это полное имя Фени.

— Даст бог, все будет хорошо. Ожоги относительно небольшие и неглубокие, если не загноятся, заживут.

— Я могу чем-то помочь? Я немного понимаю в лечении ран, но с ожогами сталкиваться как-то не доводилось.

Я улыбнулась.

— Ты мужчина, конечно, тебе понятней раны, а ожоги чаще получают на кухне. И ты уже очень помог, прислав аптечку, там есть почти все, что мне нужно.

Я начала обрезать листья со столетника, Виктор, любопытствуя, подошел ближе.

— Зачем это?

Я показала ему срезанный лист.

— Выберу эту прозрачную сердцевину, добавлю туда немного ляписа и отваров шалфея и календулы, смазывать ожоги в первые день-два, пока они свежие. А оболочку измельчу и залью прогретым смальцем, пусть постоит несколько дней, потом добавлю немного отваров, и будет мазь на то время, когда ожоги уже начнут подживать.

— Откуда ты все это знаешь? — задумчиво спросил Виктор.

Я пожала плечами.

— Как я могу вспомнить, откуда знаю то или другое, если забыла даже имя лучшей подруги?

— А у тебя были подруги?

Неужели моя предшественница и тут успела устроить мне подставу?

— Они у всех есть, разве нет? В смысле друзья.

Виктор ответил не сразу.

— Мне всегда казалось, что барышням трудно обзавестись подругами. Если только их не отправляют в пансион, но ты ведь воспитывалась дома. В нашем кругу детям негде вволю общаться со сверстниками, равными себе. Даже детские балы не спасают. Юноши находят друзей, только попав в университет или кадетский корпус, мужчины — на службе или за карточным столом, или среди соседей. Но где найти подруг девушке, если она постоянно под крылом родителей?

Я невесело усмехнулась.

— А потом девушка из-под родительского крыла выходит замуж, и оказывается, что нужно уметь поставить себя перед слугами, которые почему-то не любят хозяйку просто за красивые глаза. Считать деньги, выделенные мужем на хозяйство, вести это самое хозяйство, заботиться обо всех домочадцах. Вдруг выясняется, что красоты, приятного обхождения и скромности для этого недостаточно, а нужна еще и голова. Пользоваться которой никто не удосужился научить, ведь украшению гостиной она нужна, только чтобы носить прическу.

— Я никогда не думал об этом в таком ключе, — медленно произнес Виктор. — Но ведь откуда-то у тебя эти знания взялись? Сейчас?

— Откуда-то, — повторила я. — Не помню. Может, вместе с проснувшимся благословением, а может, из матушкиных журналов, которые я перечитала во время болезни. Может, вообще, от Марьи, деревенские ходят к ней за заговорами.

Муж покачал головой.

— Ту уверенность — не самоуверенность красивой барышни, а спокойное достоинство человека, знающего себе настоящую цену, — что появилась у тебя после болезни, не почерпнешь из журналов.

— По-моему, мало что изменилось. Впрочем, тебе со стороны виднее. Я не могу объяснить, откуда знаю то, что знаю. Просто… знаю, и все.

Неизвестно, до чего дошел бы этот разговор, не объяви Алексей о приходе доктора, Ивана Михайловича.

— Ты все же послал за врачом, — поморщилась я, заранее предвкушая порцию вредных советов.

Конечно, я прекрасно сознавала, что это не я такая умная, это медицина за несколько веков ушла далеко вперед, и почти наверняка, окажись в моем времени какой-нибудь врач из будущего, он ужаснулся бы варварским методам лечения.

— Как я могу доверять твоим познаниям в лечении, если ты сама не понимаешь, откуда они взялись?

Сказать ему правду и посмотреть, какое лицо будет у Виктора? А потом ловить его, когда он помчится за психиатром? Так и поймать не успею, доктор вон уже в доме, а до узкой специализации врачей здесь пока не додумались.

— Петр выздоровел, — напомнила я.

— После — не значит вследствие.

Появившийся доктор был сед и благообразен. Мне показалось, будто он удивился, услышав, что позвали его к помощнице кухарки, но никаких замечаний по этому поводу не сделал, прошел за мной на черную половину дома, и даже девичий визг его не смутил.

— Тихо все! — рявкнула я, и, как ни странно, служанки заткнулись все разом. — Иван Михайлович здесь как врач, а не как мужчина, и нечего орать.

В глазах коллеги заплясали смешинки, но он снова воздержался от комментариев.

— Все вон! — продолжала я.

Горничных будто ветром сдуло. Только Дуня взяла с лавки лоскутное покрывало и невозмутимо накрыла им Феню, прежде чем тоже выйти из комнаты. Девчонка вытянула руки вдоль туловища, всем видом показывая, что покрывало не отдаст.

— Феня… — начала было я.

— Барыня, не гневайтесь!

— Милая девушка, уверяю вас, у меня нет никаких дурных мыслей, — мягко вмешался доктор. — Но я должен осмотреть ожоги, чтобы понять, как вам помочь.

Однако Феня только крепче вцепилась в одеяло.

— Не позорьте меня! Девки же засмеют, а мужики скажут, гулящая и…

Так, похоже, все серьезно. Репутация гулящей — это катастрофа для девушки, которую некому защитить. С другой стороны — это повод вежливо отделаться от коллеги, в конце концов, не будет же он осматривать и лечить насильно? Но до того как я успела подобрать нужные формулировки, чтобы и успокоить девчонку, и не обидеть доктора, Иван Михайлович спросил, указывая на стол:

— Что это?

— Скальпель в стакане с водкой, — с самым невинным видом ответила я.

— Что он здесь делает?

— Стоит.

Вместо того, чтобы разобидеться, Иван Михайлович рассмеялся.

— А вы, похоже, не так просты, Анастасия Павловна. Вы собрались сами вскрывать ожоговые пузыри?

Пока я колебалась, соображая, что ответить, он сказал:

— Ваша матушка была столь же умна, как и красива, и очень многое знала. Я слышал, она ездила ухаживать за заболевшими соседями, да и прислуге помогала собственноручно. Она учила вас чему-то?

Я торопливо закивала. Да-да, именно матушка меня многому научила.

— Вы собираетесь самостоятельно вскрывать пузыри от ожогов? — снова спросил доктор.

Пришлось кивнуть.

— В таком случае вы можете рассказать, как они выглядели и как вы пытались помочь пострадавшей до моего появления. Это избавило бы девушку от стыда.

Я мысленно хмыкнула. Впрочем, в нашем мире было время, когда женщины показывали врачу, где у них болит, на кукле. Так что не стоит осуждать коллегу за нежелание смущать пациентку. Я коротко и по возможности ясно описала поражение, пользуясь ладонью как мерилом площади, как выглядели пузыри и что я делала, каждую минуту ожидая возмущенного «вам следовало бы». Но доктор только молча слушал.