Глава 36

Надо было попросить никого ко мне не пускать.

Но поздно.

- Алексей, это Ян Романович Измайлов.

Смотрят друг на друга не так, чтобы очень добро. Особенно, конечно, Буянов.

Желваками играет.

- Алексей Николаевич Буянов.

- Очень приятно, Алексей Николаевич, кажется, мы знакомы?

- Кажется.

Буянов явно не настроен на позитив. Я его понимаю. Но…

- Мальчики, что-то я устала, всё-таки, после операции. Давайте вы в коридоре друг на друга порычите.

Лешка смотрит на меня так…

- Аня, я хотел узнать, как ты, и…

- Я хреново. Я устала. Я хочу покоя и одиночества. Поэтому, уйдите, пожалуйста.

Оба.

Уходят.

Слушаются.

Как интересно!

Когда с мужиками ласково, когда распинаешься, на цырлах бегаешь, как моя мама говорила, они становятся капризными, вредными, противными, изводят своими жалобами. На шею, проще говоря, садятся, ножки свесив в чистых носках, которые ты им и предоставила.

Как только сменяешь милость на гнев, рявкаешь, тоном совсем не дружелюбным и не терпящим возражений — сразу как шёлковые становятся!

Но ведь мы, женщины, не хотим всё время рявкать!

Мы сначала хотим по-хорошему, по-доброму, мило и нежно. А они... Поэтому женщины и превращаются в мегер.

Кто виноват, мальчики?

Сами виноваты!

Так что... нечего потом обижаться и жаловаться.

Остаюсь одна.

Откидываюсь на подушку.

Погружаюсь в себя. В своё состояние.

Немного болит.

Это ясно.

С телом проводили какие-то манипуляции, очевидно, что оно должно болеть.

Вообще, когда не болит, это же значит, что ты уже умер, да?

Да уж…

А умирать-то, оказывается, совсем не хочется!

Хочется океан.

Достаю телефон, открываю приложение.

Можно взять с собой Настю. Она у меня девочка, в принципе, спокойная. Будет лежать рядом, книжки читать.

Или не рядом.

Располземся на разные края острова.

Хотя там такие острова — особенно не расползёшься. Всё равно будешь где-то рядом.

И океан вокруг.

Океан.

Засыпаю. Просыпаюсь уже вечером.

Доктор заходит. Травит байки, смотрит на меня с интересом.

Оказывается, к нему заходил Ян Романович. И Буянов тоже заходил.

- Приятно, когда в отделении такая женщина.

- Какая?

- Интересная. Необычная.

- Почему вы решили, что я необычная? Я самая обыкновенная. Домохозяйка, еще и на грани развода.

- Ну, про развод понятно почему. — он усмехается, явно думая, что причиной стали мои кавалеры.

- Мне муж изменяет. Вот поэтому.

- Вам? Изменяет муж? Это... который из них был муж?

- Ни тот, ни другой. Муж меня не навещал. Он не знает.

- Муж не знает а... Ваши друзья знают?

- Не совсем друзья. С Яном Романовичем мы, можно сказать, тут познакомились.

- Его мама мой самый строгий учитель.

- Да, она мне рассказала.

- Уникальная личность. Прекрасный диагност. Она смотрела на человека и могла сказать, где у него нужно искать опухоль. Или, где она, возможно будет. Говорила с людьми и так спасала их от рака. Знаете, мы, врачи, наверное, все в той или иной степени фаталисты, да? Но Аида Яновна считала, что предопределение предопределением, но всё-таки в наших силах что-то изменить. И пыталась всеми силами это сделать. Говорила, что даже от рака можно вылечить совсем не лекарствами.

- Это как, интересно?

- Словами, поступками, желаниями.

Океаном.

- Ну, конечно, это больше философия, и всё же... Женщинам она особенно любила помогать нестандартно. Считала, что многие наши болезни от того, что мы копим в себе. Именно для женщин это крайне опасно. Мы, мужчины, другие. Для нас норма не плакать, не выражать эмоции. А вы, женщины... у вас это всё в заводских настройках.

- Истерики, - усмехаюсь я.

- Именно. Истерики, как раз, важны. Надо выплескивать эмоции. Аида Яновна любила рассказывать про свою сестру. Сдержанную. Безэмоциональную.

Спокойную. У которой сначала нашли камни в почках, потом... в общем, опухоли тоже были. И Аида заставила её начать орать.

- В смысле?

- НУ, сначала именно заставила. Отвезла на дачу, поставила на участке какие-то банки, потребовала их разбить. Потом сарай приказала сломать.

- Сломать?

- Ну, я так понял, там всё равно всё было под снос. Но вот они крушили эту сараюшку и орали матом. Соседей, слава богу, не было.

- Это... выплеск эмоций?

-Негатива. Именно. Этого часто не хватает многим. Человек начинает болеть не зная, почему. А потому. Потому, что слишком многое в себе. Внутри. Многое мы прячем. Еще раз повторюсь — женщины. Мы, мужики, соберёмся в гараже с пивом, или пойдём на хоккей, там поорём.

- Не представляю вас в гараже с пивом.

- А зря. У меня хобби, я собираю старые машины. Советские «Победы», ГАЗ М-20, «Волги», ГАЗ-21, другие...Вот сейчас на севере столицы сломали гаражи, огромная площадь там была, мне удалось договориться с хозяевами трёх авто.

Представляете? Они стояли лет тридцать-сорок там, точно!

- Ого, интересно... Но вы же там делом занимаетесь, без пива?

- Иногда и с пивом, ну и... с эмоциями точно.

- Значит, эмоции нужны?

- Поорать иногда нужно, просто поорать. Вот вы, наверняка не кричите на мужа?

Пожимаю плечами, головой качаю.

Не кричала. А зачем на него кричать? Смысл?

- А хотелось?

Я задумываюсь.

Хотелось ли?

Вспоминаю наш разговор о новом доме, о домработнице.

- Хотелось.

Да, тогда именно хотелось.

- Но вы не стали.

- Нет. Посчитала, что нет смысла.

- Да, для вашего мужа смысла, наверное, не было. А для вас был. Вот этот ваш не самый красивый узелочек, который мы удалили — вот это и есть смысл.

- То есть, если бы я на мужа орала, то его бы не было?

- Скорее всего нет. Не могу утверждать, но…

- Рекомендуете орать?

- Особенно на Измайлова. На Яна Романовича иногда надо наорать женщине.

Слишком он…

- Самонадеянный.

- Именно. Но он отличный мужик. Спонсирует нашу клинику, кстати. Тут же много платных услуг и не все могут оплатить. Помощь оказывает неоценимую.

- Это здорово, что есть такие люди.

- Да и второй ваш... знакомый... Явно напрашивается на то, чтобы вы на него поорали.

- Что? Он что-то натворил? Лёша вам что-то сказал?

- Леша денег предлагал, за врачебную тайну и прочее. И за то, чтобы у вас тут всё было как на курорте.

Усмехаюсь. Лешка мог.

- И за что мне на него орать?

- Просто так. Чтобы он почувствовал, что он ваш.

- Что?

- Ну... есть такая связь. В нашей мужской голове. Если любимая женщина кричит, злится, возмущается, считает, что имеет право орать — это хорошо.

- Почему? — я реально не понимаю.

- Видимо по Фрейду. — он тоже смеётся. - Образ матери, все дела. Как будто женщина тем самым допускает в ближний круг. Не знаю, хорошо ли я объяснил, но уж как смог.

- Да, я поняла. Если я кричу на мужчину, значит он мой?

- Ну, не всякий рандомный мужчина…

- Какой?

- Рандомный, ну, то есть случайный, левый.

- Поняла. Если кричу на того мужчину, с которым у меня отношения.

- В точку.

- А он не свалит в закат после крика? — смеюсь.

- Ну, это смотря как кричать, почему, и что будет после крика. Хорошо бы сразу его в постель... - доктор тоже смеётся.

Интересные у нас разговоры.

Но так ведь часто бывает. Мы не можем говорить с близкими, зато так легко откровенничаем с чужими.

Доктор, кстати, в разводе.

И, кажется, в поиске.

Но... слишком молодой для меня. Мне так кажется.

- Доктор, а сколько вам лет?

- Тридцать семь.

Я удивлена.

- Что? Думали моложе? Мне редко дают мой возраст. Раньше вообще до смешного доходило, когда пациенты бегали к заведующему, просили убрать практиканта и дать нормального взрослого врача.

- Неужели? И что говорил заведующий?

- Я сам был заведующий. Они сначала с моей помощницей разговаривали. А потом выходил я и грозным голосом говорил — кто к вам отправил практиканта?

Он показывает в красках, очень смешно.

Мне даже жаль его отпускать, но…

- Завтра сложная операция.

- Как моя?

- Ваша простая, на самом деле, простите, но, ерундовая. Больше страхов и разговоров. Так что, подумайте над тем, что я сказал.

- Про крик?

- Про эмоции. Не держите в себе. Живите.

Жить... Как будто это просто!

На самом деле…

- Жить, просто, деточка, жить просто. Надо просто жить... вот умирать... умирать сложно. Это ты еще не совсем понимаешь, хотя собиралась помереть, собиралась же? — Аида Яновна попадает в цель.

Мы гуляем в больничном парке, погода прекрасная. Меня уже завтра отпустят, и я…

Я в растерянности.

До операции у меня была одна проблема — собственно, операция, рак. А сейчас…

- Да, да, понимаю. Знаешь, как говорят, когда ты здоров у тебя миллион проблем, когда болен — проблема одна. Ты со своей одной справилась, снова навалился миллион. Но зато он есть, этот миллион. И ты живешь. А когда ты уже умираешь… Обидно, что ты вспоминаешь о том, что упустил. И вспоминаешь слова тех, кто был вокруг, кто говорил — смотри, потом будешь жалеть, а будет поздно.

- Вы о чём-то жалеете?

- Да. Жалею. О том, что с любовью не сложилось. Любила отца моего Яна, он в сорок лет молодуху встретил, а я, дура, решила, ну, раз у него там любовь, пусть уходит. Не боролась. Эта любовь его за год до инфаркта довела. Он вернуться хотел, я тогда тоже... уперлась рогом, мол, сам выбрал, иди, любись. Кретинка. Ну, долюбился. Инфаркт, инсульт. Она его ко мне в клинику привезла, мол, лечите, это ваше. А я онколог, я в сердечно-сосудистых ни бэ, ни мэ, ни кукареку... Ну, нет, конечно, понимала, в общих чертах.

- И что потом?

- Потом я пять лет его выхаживала. Он у меня встал. Вернулся к работе. Ко мне.

Второй медовый месяц... Именно месяц. Потом снова инфаркт и всё. Надо было делать шунтирование, но это была тогда редкая и дорогая операция. Если бы я сразу забила тревогу, пошла бы по своим связям... я же и с Бокерия была знакома, и с Чазовым. Но... Как-то было совестно что ли за себя просить. Это за других я вечно на баррикадах с пеной у рта, а за своих.

- Он умер?

- Да. Ему было всего сорок. Яну десять, он у нас как тогда говорили поздний.

Прости, Анечка, загрузила тебя. Но я к чему это говорю. Мне сейчас семьдесят пять. Вроде бы еще жить можно, да? Но... может уже и пора. И вот, сижу тут, смотрю на цветы, на листья молоденькие, зеленые и думаю о том, что упустила.

- Но ведь много есть такого, что сделали? С чем справились?

- Сына достойного вырастила, это главное. Еще бы внуков.

- А у вас нет?

- У Яна есть сын, но он где-то там, с непутёвой мамашей. Об этом тоже думаю. Как выходит так, что лучшие мужики вечно связываются с... как закон подлости, или природы. Тебе, кстати, рожать еще не поздно. Даже двоих успеешь. Так что...благословляю.

- Спасибо, но…

- Ну, не обязательно Яну, не настолько я свихнулась. А про жизнь — думай. Живи. Живу.

Вызываю клининг в квартиру родителей. Там, конечно, жить пока нельзя. И не уверена, смогу ли. Что-то менять — пока мне тяжело. Для меня это память. Эти стены, эти фотографии, эти мелочи, безделушки, книги, мебель, мамины любимые кастрюли. Но решать что-то надо.

- Аня, ты где? — это Алексей.

В родительскую квартиру приехала, привожу в порядок.

- Почему не на Арбат? Что значит, в порядок? Тебе нельзя... ты... Я сейчас приеду.

- Успокойся, убирает клининг я руковожу.

- Там пыль, это опасно.

- Не опаснее чем нервотрёпка.

- Прости.

- Я скоро буду.

- Хорошо.

Спускаюсь во двор. Удивлённо смотрю на машину Доронина и на его самого.

- Здравствуй, Анна. Почему ты мне ничего не сказала?