Глава 2 Ненастоящая травница

— А где Агла⁈ — прозвучал низкий возмущенный голос.

Здоровый потный кузнец Строн, вошел, задел головой пучок засушенных трав, тут же пригнулся и принялся тщательно шарить глазами по углам лавки. Как будто Агла прячется в одном из них и сейчас выпрыгнет ему навстречу.

Но кузнеца ждало разочарование — по углам у нас свисали лишь крупные связки веток, в которых притаились только тонкие черные паучки. Ни один из них на матушку Аглу не походил.

Я вздохнула, продолжая перемалывать сухие цветки. Вопрос «Где Агла?» звучал сегодня уже не в первый раз. Какой там «в первый»⁈ Его выпаливал каждый входящий, встречаясь со мной взглядом. Понять можно: люди, которые приходят к старой проверенной травнице, ожидают встретить именно Аглу, а не её непроверенную дочь.

Но так вышло, что сегодня матушка поставила меня за себя, а сама продолжила работать над отваром, отдельно указав, что ее беспокоить не нужно. В последнее время она делала так периодически, приговаривая: «Пора, доча». К вящему неудовольствию жителей нашего селения.

Со мной они свыкались с треском. Конечно, все привыкли к маме — это раз. А два — возраст играл против меня. Для хорошей травницы я недостаточно старая. Не по душе людям это. Знания никого не интересовали.

Пыталась быть серьезной — насмехаются, пыталась шутить — говорят, скалюсь. Как с ними в лавке себя вести — совершенно непонятно.

«Настоящая травница должна быть пожившей», — категорично озвучила мне недавно соседка. И еще глянула так неодобрительно, что я однозначно поняла — меня она как настоящую травницу не воспринимает, да и не воспримет никогда.

Я огорчилась, конечно.

Недостаточно молодая с одной стороны, недостаточно старая с другой… Вот как так? На исходе третьего десятка лет, я уже начала мечтать постареть, чтобы спокойно работать. Молодым не доверяли даже молодые.

— Матушка важными делами занимается, — терпеливо ответила в который раз, глухо шурша каменном пестиком. Сухие цветки мягко трещали под нажимом. — Говори, что надо, Строн. Я науку знаю, помогу.

Огорошенный кузнец хмуро покосился на меня, почесал черными пальцами лысеющий затылок, еще раз с надеждой огляделся по сторонам. Отошел, зачем-то потрогав пучки трав. И только потом, наконец, заговорил.

— Я это…

Начал он так нерешительно, что я уже примерно поняла место дислокации проблемы. Ниже пояса, как пить дать.

— Меня друг прислал. У него это…

Не поднимая глаз, слушала его, мысленно начиная делать ставки.

«ЭТО спереди или сзади?»

— Ну ЭТО. Слышь, Аска?

Вопросительно посмотрела на гостя, изо всех сил сохраняя каменное лицо. Кузнец кривился, подмигивал и усиленно указывал голубыми глазами вниз. Ужасно хотелось расхохотаться.

А ставки на то, что проблема — спереди, росли.

— По нужде больно ходить… другу? — предположила.

— Не, — Строн недовольно скривился, и оперся огромными волосатыми ручищами о прилавок, нетерпеливо заглядывая мне в глаза. — Это… Того… Палочка у моего братана на землю глядит. Понимаешь, Аска? Душа у него болит. Молодой совсем. Плохо без палочки-то. Ты ж замужем была, должна понять. Жалко мужика. Рано ему еще…

«И что они все мое замужество поминают?» Внутренне я скрипнула зубами, внешне не повела и бровью.

— Жалко, — безжалостно согласилась и не отказала себе в удовольствии уточнить. — А лет-то другу сколько?

Строн на несколько секунд задумался, еще раз почесал затылок.

— Да, наверное, как я. Вместе росли. Так есть какое средство, знаешь?

— Все время на землю смотрит или иногда и на небо озирается? — продолжила допрос.

— Ненадолго может, — по виду кузнец все знал о друге. — Одним глазком поглядывает.

С трудом удержала серьезную мину.

— Давно?

— Пару лун…

Наше село славилось самыми верными друзьями. Все они как один шли ради друга за лекарством от боли в заду. Причем они всегда знали, снаружи болит или внутри, симптомы, точное расположение, время появления. И про палочки друг у друга тоже все знали. Золото, а не друзья.

Кивнула.

— Но к земле больше тянет? Поняла. Есть кое-что, — я не спеша направилась к прилавку. — Я тебе настойку приготовлю стимулирующую. Точнее другу твоему. А ты переставай брагу пить. Точнее друг твой пусть перестанет. И завтра за настойкой свеженькой заходи. Точнее он.

Кузнец нахмурился.

— Как же без браги-то? У меня работа нервная. То есть у друга.

— Воду пей, молоко! Пусть друг пьет. Нервничать тоже надо заканчивать.

— Аска! А можно так, чтобы с брагой?

— От браги, Строн, палочки как раз глазки и закрывают. Ты бы выбрал, что тебе дороже. Точнее, друг твой. А то все хотите и сразу. Так не бывает! С тебя одно серебро. Вечером приходи, будет готово.

С глухим ворчанием Строн подчинился, кинул мне монету, но как-то нехотя.

— А вечером-то Агла будет? — спросил, не теряя надежды.

— Возможно, — утешила его.

Поспешно ушёл, опять задев головой пучок.

Чувствуя, что визитом остались недовольны мы оба, я фыркнула, продолжая усиленно тереть цветки.

Чтобы односельчане меня приняли, оставалось как можно скорее дожить до морщин. Этим я и занималась день за днем: старела, собирала цветы, корни, ветки, засушивала, делала настойки, мази, отвары. Будущее виделось простым и понятным: мне предстояло стать хотя бы наполовину такой хорошей травницей, как мама. Создать семью все равно уже не светило.

«Должна быть пожившей», — вспомнив слова соседки, я с интересом задумалась об искусственном старении. В принципе, если немного пройтись золой под глазами, да по щекам, да волосы присыпать…

— Все правильно, Аса. Только серьезнее, серьезнее… — мама подала голос из кухни. Лавка у нас встроена в дом, звук из смежной комнаты разносился уверенно и звонко.

— Так я же не насмехалась, — возразила. — Просто пыталась расслабить его. Он же стеснялся.

— Ты лучше сочувствуй. Люди же к тебе с бедами своими приходят, кто с какими. Какие тут шутки, — Агла говорила неторопливо. — Представь, что они — твои дети… Каждый, кто входит — ребеночек. Вот ему, ребеночку, помогай.

Следы улыбки мгновенно слетели с моего лица. Детей иметь я не могла, три года в браке ясно показали: пустоцвет я. Потому муж отверг, потому и с семьей уже вряд ли сложится. Кому я такая нужна? Голос мамы из кухни не умолк.

— Не хмурься, Аса, — даже не видя, она угадала мое выражение лица. — Своих может и не быть, так ты чужих за своих прими, вот и появятся. Дети неразумные, разве годится шутить над их бедами? Как детей, доча. Может Порядок так и рассудил, что теперь твои дети — все они.

Я молчала, понимая и не понимая одновременно. Одно дело соображать роль мамы у себя в голове, другое — когда перед тобой стоит огромный лысеющий кузнец с палочкой глазиком вниз. Или сварливую соседку, которая тебе с порога претензиями прижимает. Принять их за своих детей у меня не получалось, хотя я действительно старалась помочь. Вот как? С ними даже на равных говорить не получалось, а мой «материнский тон» звучал настолько искусственно, что даже пытаться было неприятно.

Все они это чувствовали.

Я — тоже. Собирать травы было проще.

Матушка Агла — другое дело. Не одна я ее «матушкой» называла, все. Она действительно была матерью всем входящим, а я смотрела на нее, пытаясь подражать, но выходило жалко. То ли характер не тот, то ли возраст. А может все сразу.

«Получится ли у меня когда-нибудь так же? Может хотя бы лет через десять?» — я невесело терзала давно превращенные в пыль цветки. Но так и лучше: чем мельче порошок, тем больше вода сможет из него забрать. Целебнее так.

Агла вышла в лавку, оглядела солидную кучку толченых цветков и одобрительно хмыкнула.

— Да, вот еще, доча… Заканчивай разговор на хорошем. Можно здоровья пожелать, пошутить, как ты любишь… Только осторожно, чтобы человек улыбнулся, не нужно пытаться рассмешить его до колик. От тебя кузнец с какой фразой ушел, помнишь?

— Э-э-э… — вспоминая, нахмурилась. — С прощальной.

— «Вечером Агла будет»? — «Возможно»! — передразнила мама меня. — Это не хорошо. Что надо было сказать, Аса?

Как так получается, что в своем возрасте рядом с мамой, я веду себя как девчонка? Вот и сейчас язва внутри меня выпалила слова раньше, чем я успела ее придержать:

— Надо было сказать: пусть ваша палочка подни…

— Аса!

— Да шучу я, мам… — уже серьезно выдохнула. — Все понимаю. Надо было сказать, что все будет хорошо с вашим другом.

— Уже лучше, — оценила, забирая смолотое. — Люди, Аса, могут забыть, что ты скажешь. Могут забыть даже, что ты сделала. Но они запомнят, что ты их заставила почувствовать. Что почувствовал Строн, как думаешь, а?

Теперь я посмотрела на кончики ботинок.

— Неловкость, — ответила за меня мама, возвращаясь на кухню.

Я осталась за прилавком, ощущая вину перед Строном, его другом, мамой и собой. Старалась же сделать все хорошо, а получилась какая-то ерунда на ровном месте!

Когда дверь лавки опять со скрипом открылась, я еще купалась в неприятном чувстве. Поспешно подняла глаза, но внутрь просунулась рыжая голова. Я сразу расслабилась.

Олов — мой друг с детства. Повзрослев, рыжий мальчишка вытянулся в мужчину выше меня на полголовы, не потерял ни одной конопушки, но внутри остался все тем же безобидным, вихрастым и смешным мальчишкой, который не выговаривает «р».

— Мату… — начал и замолчал, увидев меня. — Аска⁈ Ты чего тут?

Почтительный тон тут же сменился на небрежный.

— Матушка занята, — проворчала.

— Дай мне что-нибудь от спины, — требовательно заявил, шагнув внутрь.

— Плетей? — хохотнула. Никакой материнской заботы изображать я не собиралась.

— Аса. О чем мы с тобой только что говорили? — Агла проговорила с кухни строго мне и тут же мягко добавила Олову. — Рада тебе, рыжая голова.

— Здгавствуйте, матушка, — зычно крикнул он. Голос у него тут же присмирел.

Я поджала губы. Ну Олову-то как я буду мамой, если мы друзья? Агла порой совершенно невыполнимые задачи задает.

Еще раз глянув на него, я принудительно представила его своим сыном.

— А что со спиной-то? — подражая певуче-сочувственному тону Аглы, я пыталась сдержать разъезжающиеся в улыбке губы.

— Ой, болии-ит, — он насмешливо передразнил меня. Больным не выглядел.

И тоже материнский тон не принял.

Это стерпеть я не могла, и бросила в него тряпкой, которой протирала стол. Пригнуться друг не успел.

— Не у меня болит, мать жалуется, — уже серьезнее добавил, возвращая назад тряпку.

Сколько мы с Оловом вместе проводили время? Бегали наперегонки, сигали в речку, лазили на деревья, шли по следу медведя… Дрались даже несколько раз, еще до того, как у него волосы на ногах начали расти. Он мне как брат.

— На, это поможет, — поставила перед рыжим разогревающий бальзам с живицей. Бальзамы мы варили сами. — Передай матери: наносить надо на чистую кожу. Как натрет, пусть руки вымоет. Если потом глаза потереть — можно без глаз остаться.

Олов испуганно сдвинул рыжие брови к переносице.

— Без глаз?

— Аса! — воскликнула матушка.

Я закатила глаза.

— Мам, это же Олов! Я просто не так выразилась! Жечь будет больно. Руки после бальзама мыть, запомнил? И… — я вспомнила, что надо прощаться на хорошей ноте. — Здоровья матушке тво… ей.

Последние два слога я проговорила медленно-медленно, потому что в лавку, тяжело переваливаясь, вступил мой кошмар.

У кошмара были грузные очертания, пушистые белые кудри, маленькие глазки и озабоченное доброе лицо. Бабушка Инга. Мнительная и тревожная, она считала, что болеет всем и желала лечиться от всего. Переубедить ее было совершенно невозможно. При этом Инга боялась самостоятельно даже заварить травы, утверждала, что не может сама мазать бальзамы и отказывалась без травницы пить настойки, уверяя, что обязательно что-нибудь перепутает. Не далее как вчера, она попросила слабительное… Я дала его с подозрением, что все сделанное мне же и вернется.

Не ошиблась.

Надвигаясь прямо на меня, бабушка протянула мне прикрытый крышкой ночной горшок и просительно простонала:

— Асочка, деточка, глянь родненькая. Сходила, но, чую, что-то не то из меня вышло. Ой, боюсь, скоро помру, точно тебе говорю, заберет меня землица, — она вытерла показавшуюся из уголка глаза слезинку. — Это нормально?

Она открыла крышку горшка.

Олов выпрыгнул за дверь.