Глава 27 Страшный сон

Той же ночью мне приснился мой страшный сон. «Мой» — потому что он у меня один и тот же, с самого детства. В нем я каждый раз утопаю одна в темноте, она окружает меня, душит, хочет задушить, сожрать, я кричу, но из горла раздается только жалкий писк, мне не хватает воздуха. Ноги и руки отнялись, я не могу сбежать, не могу ничего. Кошмар и в эту ночь был таким страшным, что, встрепенувшись в холодном поту, я не смогла лежать одна, вскочила и сама шмыгнула в кровать Таора.

Он обнял меня с сонным урчанием. Не просыпаясь, машинально потянул вверх ночную рубашку, но тут же настороженно остановился, приподнял голову.

— Трясешься… Замерзла? — голос был хриплым.

— Сон… Страшный…

Все еще задыхаясь, я забилась под мужскую руку, пытаясь как-нибудь так в нем раствориться, чтобы темнота меня не догнала, не заметила.

— Ф-ф-р-р… — ворчливо произнес Таор, явно не впечатляясь моими страхами, но назад не отправил. Перевалил через себя, устроил у стенки, еще и прижал тяжелым бедром для надежности.

— С этой ночи будешь спать со мной. Всегда. Поняла? — грозно пробормотал в ухо.

— Поняла… — я не заметила, как заулыбалась. Больше Таор ничего не сказал — уснул моментально.

После кошмаров я всегда успокаивалась очень долго, и уже приготовилась к этому, но через несколько минут порывшись в себе страха не обнаружила. Это было настолько удивительным, что я несколько минут лежала ничего не понимая. Где паника? Где мое получасовая трясучка? Где слезы и приступы удушья? Таор надо мной ровно дышал, было темно и должно было быть страшно еще очень долго. Я подождала, но страх где-то потерялся. Удовлетворившись мыслью, что страшные сны слабее злого Волка, благодарно приникла носом к коже Таора и мирно уснула.

Проснулась на рассвете с одной мыслью: «Поняла!»

Утренние птицы наполняли дом пением, когда я, выбравшись из-за Таора, пошлепала босыми ногами к двери. Неспешно поднявшийся Волк застал меня в процессе яростной шинковки корней эускариота на мелкие кусочки.

— Злой селянке срочно понадобилось кромсать корни… Намек? Я сделал что-то не так? — Таор подошёл ко мне сзади, и его руки проскользили по поясу, поглаживая живот.

— Ты все сделал так! Это я все сделала неправильно! — возбуждённо заговорила, продолжая шинковать твердые малиновые корнеплоды. — Я делала отвар, а надо было не его! Отвар слабее, действует медленнее и дольше. А великородным нужна настойка. Она гораздо сильнее и действует быстрее. И как я сразу не догадалась⁈ Отвар и настойка… Детская же задачка! Настойка действует сильно и быстро. Отвар — слабее и медленнее, он идеально для температуры подходит, а у вас не та проблема, понимаешь? Вам надо по носу с силой бить!

Махнув кулаком в воздухе, я изобразила удар. Внимательно слушающий Таор только хмыкнул в затылок. Высыпав нашинкованные корни в кувшин, я залила их холодной водой.

— Лучше бы их, конечно, настаивать на спирту дней двадцать, но по-быстрому можно и на воде. Смотри — теперь они постоят несколько часов, потом процежу и залью их же горячей водой ненадолго. Оба настоя смешаю, добавлю ягоду — быстрый настой готов!

Сияя, я повернулась к Таору, в порыве воодушевления широко махнув рукой с ножом. Молниеносно отпрянув, Волк со знанием дела перехватил мое запястье.

— А ну отдай, — разоружив меня, он прислушался. — Настойка — это хорошо. Дрей говорит, улучшений нет.

Деревянная рукоять глухо брякнула об стол. Таор отодвинул нож подальше, твердо припирая меня бедрами к краю стола. Он стоял вплотную полностью обнаженным.

— Пусть приходит… к обеду, — полепетала, теряясь в янтаре глаз. Оттуда на меня смотрела… я. Завороженно разглядывая собственное отражение в прозрачной лаве ярких волчьих глаз, я вспомнила, что утонула вчера. И не выбралась.

Кивнув, Таор с места не двинулся, наоборот, прижал меня собой еще плотнее и приник к основанию шеи, молча втягивая носом воздух. Волк вел себя непривычно, никуда не тащил, не тянул, не подхватывал. Стоял смирно и как будто… ластился?

Стараясь не спугнуть, я осторожно погладила тяжи мощных мышц на мужских предплечьях малиновыми от эускариота пальцами. Может ли быть так, что двум метрам непоколебимости злого Волка иногда требуется ласка?

— Как ты слышишь Дрея, если все говорят? — прошептала ему в ключицу, чувствуя запах хвои и мускуса.

— У нас принято подавать голос коротко, только по делу. А так… Мы слушаем тех, на кого настраиваемся, кто нам важен, — низко проговорил в ухо. — На остальных не обращаем внимания. Я не интересуюсь, что говорит какая-то бабка или мальчишка с соседней улицы… Я говорил, что у меня кружит голову от твоего запаха?

Мужские пальцы зарылись в растрепанных с ночи волосах.

— Нет… — потрясенно произнесла, чувствуя, как теплый воздух от его дыхания скользит по коже. Таор точно никогда не озвучивал ничего подобного.

— Говорю.

— Значит, держись крепче.

Меня стиснули так, что сделать новый глоток воздуха стало проблематично.

— Не так крепко! — пискнула.

— Чего ты испугалась ночью? — он чуть ослабил хватку.

— Плохого сна… — подумав о нем, я даже сейчас сжалась.

— Что в нем было?

Мы так и стояли, обнявшись.

— Я… Одна в темноте…

— Что страшного в темноте? — услышала новый пытливый вопрос.

— Одиночество, — без промедления выпалила я, не успев затормозить с ответом и тут же пожалела вырвавшегося слова. Одиночество — не то, в чем хочется признаваться даже самой себе, а уж тем более кому-то другому; чувство, которое всегда казалось мне постыдным знаком отверженности, собственной ненужности, невостребованности.

— Хм, — молвил Таор. Больше задавать вопросов не стал. Я чуть не спросила, помнит ли он о том, что сказал ночью про «спать со мной всегда». Рассудив, решила, что это слишком незначительно. Мало ли что можно обронить спросонья?

Этим утром мы даже не препирались. В лес сходили мирно, учтя ошибки предыдущего дня. Новая стратегия заключалась в том, что я шла в указанном направлении, по пути собирая попадающиеся мне корни, травы, цветы, а Таор исчезал, успевая обежать и осмотреть назначенные за ним границы. Он двигался гораздо быстрее моего, легко мог меня нагнать, услышать или найти по запаху. В итоге поход не затянулся вдвое, я не устала, Таор — не обозлился. Еще и Бояра с собой взяли — волчонок оставался со мной, когда его прыткий хозяин удалялся.

Когда вернулись, занялась изготовлением настоя, попутно в подробностях объясняя Таору что, да как. Он оказался внимательным слушателем, и я вслух опрометчиво отметила, что он мог бы стать хорошей травницей. «Ага, щас!» — ответил злой Волк, тут же приметивший, что некоторые селянки совсем обнаглели. На полпути к кровати нас прервал Дрей.

Настроение тут же испортилось. В потухших глазах высшего Волка уже не светилась и толика надежды, на все вопросы он отвечал односложно, даже настой выпил, не поморщившись. Думаю, если бы я налила в кружку чистого яда, Дрей был бы только рад, что его мучения, наконец, закончатся. По его короткому диалогу с Таором я поняла, что болезнь разрастается: заболевших и потерявших нюх становится все больше. Беспокойство из-за хвори прибавилось к нарастающему внутри меня напряжению, которое я старалась игнорировать. Напряжение состояло из двух слов: «Последний день».

Последний… Какое ужасное, беспросветное слово. От него так и веет безнадежностью, горечью соленых слез и сырой болотной тоской. А если я — не хочу?

Я не могла не думать, что завтра предстояло уходить. Одна эта мысль отравляла день, как кусочек гнильцы, упавший в чистую воду. Но Таор об этом не заговаривал. Я кусала губы и молчала тоже, стараясь находиться около него как можно больше, пытаясь впрок запастись прикосновениями. Про себя решила: если он так ничего и не скажет, спрошу его утром. Я даже знала, с чего начну.

«Ты бы хотел… еще один день?» — вот так.

А время больше не шло — оно летело. Кажется, я только успела моргнуть, как солнце, едва встав, начало клониться к западу.

«Ты бы хотел ещё?» — гадая, я смотрела на Таора, пока он с аппетитом жевал тушеное мясо.

Что самое ужасное он может ответить?

«Не нужно, Аса». Это даже хуже, чем «нет». «Не нужно» — значит «не нужна».

А что самое прекрасное?

«Не только день». О большем я не смела и думать.

— На, — Таор отвлек меня от мыслей, протягивая на ложке щедрый кусок мяса из своей тарелки. — Глазами так и ешь. А говорила, что не хочешь.

Покорно приняла и принялась пережевывать сочный кусочек. Таор поглядывал на меня с усмешкой, от которой на его щеках опять появлялись, тревожащие мое сердце, ямочки.

— Мне нравится твой аппетит. Что скажешь, если… — начал Таор вопрос, когда вдруг бросил ложку, резко вскочил и скрылся за дверью.

«Кто-то пришел», — быстро поняла, когда услышала мужские голоса. Сначала мне показалось, что пришел Дрей, я хотела спросить его о здоровье. Поспешно выглянула в окно, но увидела не Дрея: напротив Таора стоял Тиром.

Выглядел он неважно: под глазами краснели кровоподтеки, нос опух. Сонливость мгновенно слетела с ресниц, сердце тревожно заколотилось. Я поспешно выбежала на крыльцо, ужасно боясь, что эти двое снова начнут драться.

Но они просто разговаривали, стоя друг перед другом. Тиром на мгновение глянул на меня, и снова уставился на Таора, широкая спина которого всем видом выражала подозрительное недоверие. Я прислушалась к разговору.

— … уходить ей надо, — Тиром говорил хмуро. — Втихую собрались… Решили, что она болезнь принесла, выгнать хотят. Оставишь — вытащат. Сам знаешь, как можно.

— А не брешешь ли ты, сосунок? — голос Таора прозвучал агрессивно.

— Сдался ты… Меня они позвали, — Тиром ответил в том же тоне. — Все знают, что я в очереди на твое горло.

— Чего не пошел?

— За тобой бы первым пошел, а будут рвать, присоединюсь! Она — не виновата, не дам… — Тиром опять посмотрел за плечо Таора прямо на меня. Мы встретились глазами, и я увидела боль. Внутри остро кольнуло.

— Это Я не дам, — язвительно уточнил Таор, но его голос посерьезнел. — Сколько?

Тиром перевел взгляд на Таора.

— Прицениваешься? Тебе не одолеть, лютый. Десяток. Бешеного твоего уже в сторону увели, можешь не звать, не успеет.

Предчувствие беды, которая вот-вот случится, настигало, окутывая тяжелым липким страхом, смешанным с недоверием. Я читала по спине Таора сомнения, и надеялась, что Таор сейчас фыркнет, отправит гостя с его новостями в дальнее эротическое путешествие, а мне скажет, что это ерунда, ложь, провокация. Но он все не фыркал, стоял камнем, мрачнее на глазах.

Помедлив несколько секунд, Тиром показал зубы.

— Долго будешь в дерево играть? Прямо сейчас идут!

На это заявление я фыркнула, но тут же осеклась. Таор повернулся ко мне: его лицо и голос были серьезны, без намека на усмешку.

— Аса, быстро, — отрывисто проговорил. — Бери вещи. Уходим сейчас.

Не ожидав, захлопала глазами.

— Брать… все? Куда уходим?

Не объясняя, Таор рявкнул, на глазах перевоплощаясь в самого злого Волка:

— ВСЕ! ЖИВО В БОТИНКИ!

Солнце глядело сверху весело. Проникая через зеленые кроны, свет пятнашками ложился на траву, по которой прыгали волчьи лапы и мужские ступни. Мы стремительно бежали. Мне все казалось, что это шутка, может быть даже сон. Знать, что за нами гонятся десяток обезумевших Волков — легко, но осознать, не видя их — сложно.

«Сейчас… Таор скажет, что мы оторвались, что они передумали… Мы переждем и вернемся домой», — ждала я. Но он не говорил, а уверенно бежал. Пришлось заговорить.

— Почему⁈ — голос срывался, потому что я тряслась на волке Тирома, пока мужчины бежали рядом. — Почему они решили, что это я?

Я что есть сил цеплялась за густую бурую шерсть, удерживаясь на ходящей вверх-вниз спине зверя.

— Ты пришла, и болезнь пришла, — на бегу ответил Тиром, Таор молчал. — Все заболели, кто к тебе подходил.

Ответ испугал и возмутил. Я припомнила свои рассуждения и ответ Таора.

— Это может быть и вода! Зверь, птица!

— Их не интересует. Появилась ты.

— А Таор⁈ Мы с ним живем в одном доме! Он не заболел!

— Его не считали.

— Как его можно не считать⁈

На это никто не ответил. Я с отчаянием поняла, что никто не считает здоровых. Все считают больных.

— Мы… к старейшинам? — спросила с надеждой. Предчувствие было нехорошим.

— Нет, — бросил уже Таор. Я поймала его взгляд на мгновение. — Ты едешь домой.

Новое потрясение прилетело как камень по виску.

«Домой — это ТУДА домой? Не к нему⁈»

— Уже⁈ Но как же⁈. — несчастно вопросила.

«Как же Дрей, как же настой, как же еще один день? Как же лечение, как же приказ старейшин, как же синяя хворь, как же… мы? Я не успела спросить, хочет ли он еще день! Почему я должна уходить? Неужели с ними не поговорить, не убедить, не успокоить, не воззвать к разуму?»

Будто читая мои мысли, Таор на бегу отрицательно покачал головой. Он не произнес ни слова, но я поняла, что он хотел сказать. Никакие разговоры сейчас не остановят обезумевших после потери нюха. Им нужен виноватый, нужен тот, на ком сорвать боль и злобу. Они выбрали меня.

Деревья прыгали перед глазами. Со мной разговаривать перестали, мужчины переговаривались друг с другом односложно.

— Все без носа?

— Нет.

— Паскуды!

На лице Таора отчетливо проявился волчий оскал. Он оглянулся.

— Близко, — бросил.

«Они?» — я не встревала.

— Уведу? — Тиром мотнул головой в сторону.

— Да. Аса, платье!

Волки резко остановились, и Таор стащил меня со спины зверя. Не сразу поняв, какое платье от меня хотят, я потянулась к своему узелку.

— Свое платье снимай! — быстро пояснил Таор.

Отвернувшись, Тиром уже стаскивал свою одежду. Он кинул нам свою рубаху. Та тряпкой легла на траву около моих ног.

Таор задрал подол платья, бесцеремонно сорвал его с меня. Резко, быстро. Застесняться я не успела. Освободив меня от платья, Таор тотчас бросил его Тирому, а на мою голову натянул его рубаху.

В нашу сторону обменом полетели мужские штаны.

— Живее. Он уведет часть на себя по следу, и запаху, — Таор говорил, быстро помогая мне вдеть руки в рукава. Плюхнувшись прямо на траву, я надела на себя мужские штаны, даже не снимая ботинок. — И платок.

Завязывая на голове платок, оглянулась на треск ткани и узрела Тирома, который с трудом натянул на свою грудную клетку. С платьем Тиром сочетался плохо. Как только он шевельнул рукой, ткань не выдержала — со стоном разошлась вдоль обоих боков. Сверкнув волосатыми ногами, Тиром прыгнул на своего бурого.

— Хорош я? — ухмыльнулся мне. Не дожидаясь ответа, гикнул и понесся в другую сторону.

— На спину, — коротко скомандовал Таор, присаживаясь и подставляя руки. Я прыгнула, хватаясь за шею, обхватила его ногами. — Держись крепко и молчи. Уши у них в порядке.

Придерживая меня под бедра, Волк припустил вперед. Я обвила его шею руками, жмурясь ткнулась носом в плечо, боясь, как бы по мне не прилетело веткой.

Бешеный ритм последнего получаса срывал дыхание и сердце. Держась за шею Таора, я оглянулась. Показалось, что за нами прыгают темные тени. Я не знала страх это или… Или «они».

Прижавшись к Таору сильнее, зажмурилась, запищав от страха. В следующую секунду он скинул меня, и с рычанием схлестнулся с тенями. Они все-таки нас настигли.

Приподнявшись, я насчитала троих, накидывающихся на Таора. Он вертелся волчком, избегая подставлять спину. Я поползла подальше, но, отползая, встретилась глазами с совершенно свободной незнакомой Волчицей. Ее лицо закрывал темный платок, я видела только глаза, а они сквозили исступленным безумием. Таким, что у меня волосы на голове зашевелились.

Камень, палку… Хоть что-то!

У меня нет ничего, даже кора крушины осталась в кармане платья. Я слепо зашарила рукой вокруг себя, когда незнакомка прыгнула ко мне, рванула за ворот рубахи и… упала.

Показавшаяся за ней Вирана обнажила клыки в свирепой волчьей улыбке. Она шибанула женщину по виску резко и умело. Быстро развернувшись, прицелилась и метко бросила камень по виску одного из напавших на Таора. После дернула меня за собой.

— Бежим!

Я бросила последний взгляд на Таора. Ему было не до меня. После удачного броска Волчицы из двоих, пинавших его, на ногах остался один. Третьего Таор душил, зажимая локтем.

— Скорее! — поторопила Вирана.

Я побежала за ней. Бежали мы минут десять, за которые я полностью выдохлась, а она как будто и не устала, неутомимо подтаскивая меня за собой.

— Граница… — она оглянулась, указывая мне на зарубки, которые я сразу не заметила. — Все, все. Беги, дочка, они дальше не пойдут, разберемся. Беги домой, родная.

У меня не было времени понимать, почему Вирана так беспокоится за меня.

«Наверное из-за Тирома», — успела подумать. Волчица еще раз оглянулась. Я заметила темнеющие на ногтях синие пятна и страдальчески сморщилась, отчетливо понимая, что она ничего не чует. Вина нахлынула с новой силой.

— Не беспокойся, — она быстро расцеловала меня в щеки, толкнула вперед. — Беги, беги скорее!

Попятившись от нее, я со всех ног побежала домой. Удержать рыдания было сложно, я и не сдерживала, не могла. Ветер смахивал слезы на лету, а они все бежали. Лес, луг, дорога, первые дома… Даже не помню, как преодолела расстояние до дома, как на ходу вытирая нос, ворвалась в калитку с огорода. Не знаю, видел ли кто-то меня. Если и видел, вряд ли узнал в платке, да болтающейся сверху мужской одежде.

— Мама! — топоча, я пролетела через огород и влетела в дом.

Голос срывался. Полы скрипели под ногами оглушительно громко. Дом встретил меня недоуменной тишиной.