Глава 15

Услышав его слова, я шумно втягиваю носом воздух. Мне до боли хочется кричать в эту минуту. Хочется наброситься на ненавистного отчима и расцарапать его наглую самодовольную харю.

— Как же я тебя ненавижу, — цежу я сквозь зубы.

— Рот закрой, шалава, — злобно говорит отчим и не спускает с меня глаз.

— Дима! — робко встревает мать, — нельзя так говорить!

— Заткни рот, — бросает он ей, — и выпроводи эту тварь из моего дома. Повадилась ходить… Уехала, бросила мать, так и живи теперь, как хочешь. Нечего лезть в нашу семью.

— Твою семью? — спрашиваю я, чувствуя, что с трудом дышу от злости, — ты заговорил о семье? А то, что я содержу мать последние три года, ты не знаешь? То, что я работаю на трех работах, чтобы ваша «семья» ни в чем себе не отказывала, ты не знал? Ты не думал о семье, когда напивался до беспамятства, а твои дети голодные прятались по углам, лишь бы не попасться тебе на глаза? Мы всегда мечтали, чтобы однажды ты ушел и никогда не вернулся, чтобы тебя убили где-нибудь на очередной пьянке, чтобы тебя посадили на пожизненное за твои грязные делишки. Когда тебя не было, наша жизнь становилась лучше в тысячу раз.

Я понимаю, что слова эти говорить совершенно бесполезно. Но от боли все внутри у меня сжимается, и вместе со слезами наружу выплескиваются слова, словно бы сами по себе. Мне хочется выкрикнуть в его лицо все, что накипело за эти годы, но я чувствую, что никакие слова мне не помогут. У этого человека нет совести, нет сострадания, он никогда никого не любил.

— Аня! — встревает мама, — зачем ты так говоришь? Дима всегда любил вас! Он все делал ради детей и ради меня, он любит нас!

Она рыдает и по щекам ее катятся слезы. В тусклом свете лампочки, горящей в коридоре, ее лицо кажется мне ужасно старым, я буквально не могу узнать ее, и не могу понять слова, которые она говорит. Как можно быть настолько слепой? Как можно забыть то, что он делал?

Отчим только ухмыляется и говорит:

— Бесполезно взывать к совести проститутки! То, что ты неблагодарная тварь, я знал еще с твоего детства. Запрыгнула на первого встречного, как только подвернулась возможность, а как только он тебя бросил, сразу же к нам на шею решила сесть, — отчим подходит ко мне ближе, отодвигая мать и я чую, как от него несет перегаром, — сказки будешь рассказывать кому-нибудь другому, благодетельница. Я тебя насквозь вижу. Не будет твоей ноги в моем доме, шлюха! Я видел, на каком джипе ты от нас укатила вчера. Сосешь за деньги? Неудивительно, что твой Кирилл тебя бросил. Кому нужна шлюха?

Он переводит взгляд на мать.

— А ты чего сопли развела, дура? — рявкает он на нее, — избаловала сынка, так что он на родного отца руку поднял, а теперь плачешь? Плакать надо было раньше, когда из одной шлюху сделала, а из другого крысеныша неблагодарного. А я говорил тебе, я тебя предупреждал.

Он замахивается на мать и та вся съеживается, морщится, закрывает лицо руками.

— Пожалуйста, — плачет она, — пожалуйста.

— Если ты сейчас ее ударишь, — говорю я ему настолько спокойным голосом, насколько могу, — ты не жилец. Я сделаю все, чтобы ты навсегда исчез из ее жизни. Я сама умру, но ты жить не будешь, ублюдок! Ты сам знаешь, у меня есть знакомые…

Он так и застывает с занесенной рукой. А потом его лицо кривится в презрительной гримасе.

— Угроза расправой, — шепчет он выпучив глаза, — слышала? Твоя дочурка мне угрожает. Сопля неблагодарная. Я вас из дерьма вытащил, взял тебя с прицепом, воспитывал твою дочь, как свою родную, а она мне угрожать вздумала? Видишь теперь? Больше не пытайся защитить ее в моих глазах.

Он плюет на пол и шаркающей походкой уходит в свою комнату, после чего изо всех сил хлопает дверью, изображая оскорбленную невинность.

Несмотря на то, что сердце мое колотилось, как бешеное и я боялась, что он поднимет руку не только на мать, но и на меня, я не могла смолчать.

С облегчением понимаю, что подонок на самом деле испугался. Он поверил, что я могу испортить ему жизнь. Но я не чувствую никакой радости от этой маленькой победы. Все, что я чувствую, зияющую дыру в сердце.

Мать всхлипывает и смотрит на меня.

— Мы вернем тебе твои деньги, все до копеечки. Не думала, что ты станешь попрекать меня помощью. Он не знал, что ты нам помогаешь. И больше помогать нам не надо, мы сами справимся. Зря ты так с ним говоришь. Он хороший человек и он прав.

Я смотрю на мать в недоумении, не вполне веря в то, что слышу сейчас.

— Ты все забыла? — спрашиваю я тихо, — забыла, что он вытворял?

— У него не было другого выбора, он темпераментный человек и ему было очень тяжело, поэтому он иногда выпивал. Не стоило тебе так говорить с ним.

— Он написал заявление на родного сына, — с ужасом глядя на мать, говорю я.

— Может быть Дима прав и это пойдет Васе на пользу, он совсем распоясался в последнее время. Ты не знаешь, с какой дурной компание Вася связался, посидит, подумает о своем поведении, дай бог это его убережет от чего похуже.

По спине моей пробегают неприятные мурашки. Я в ужасе смотрю на мать, не в силах осознать то, что она говорит. В ее словах я слышу слова отчима, точь в точь как он говорил.

— Зачем тогда ты мне позвонила? — спрашиваю я.

— Я не знала, что ты будешь угрожать Диме, — говорит она и вытирает слезы тыльной стороной руки, — можешь больше не приезжать.

Я смотрю ей в лицо и вижу непоколебимую твердость. Она уже все решила. Она никогда не переменит своего мнения об отчиме, чего бы он не сделал. Даже если я сейчас расскажу ей все, чего она не знает, она найдет способ вывернуть все так, чтобы оправдать его.

— Не лезь больше в нашу жизнь, Аня, пожалуйста. Я надеюсь, что твои угрозы — это несерьезно. Но если только ты попытаешься что-то сделать против Димы, с помощью своих любовников, знай, что ты мне больше не дочь.

От этих слов внутри меня все обрывается. Я, не говоря ни слова делаю шаг назад и выхожу из затхлой квартиры на грязную лестничную клетку.

Смотрю на свои трясущиеся руки и хватаю одну другой, пытаясь подавить рвущиеся наружу слезы.

Я понимаю в эту минуту, то, что давно должна была уже понять. Понимаю, что я не решаю ничего. Понимаю, что отчим для матери куда важнее, чем ее дети. Ужас этой мысли настолько давит на меня, что я чувствую, как подкашиваются ноги и я едва не падаю, успев ухватиться за липкие перила лестницы.

Водитель с тревогой смотрит на меня, когда я выхожу из подъезда. Я представляю себе, на что сейчас похоже мое лицо.

Предвосхищая его вопросы, я просто говорю предательски дрожащим голосом:

— Отвезите меня к Жене, пожалуйста и, если можно, не спрашивайте ни о чем.

* * *

Размазываю слезы по щекам. Кажется, водитель не видит. Это хорошо. А если и видит, то делает вид, что все в порядке. Я благодарна ему за это.

Безучастно глядя в окно думаю о матери.

Как она может быть такой? Она только сейчас такой стала, или всегда такой была? Неужели этот мерзкий урод для нее дороже своих детей? Дороже меня, дороже Васи?

Все наше детство главным чувством, главной эмоцией, константой нашей жизни был страх. Мы боялись отчима, и с замиранием сердца ждали, когда он придет и снова начнет орать. Мама тоже делала вид что радуется, когда его нет и нам казалось, что она с нами заодно.

Но как только он появлялся вновь с куцым букетиком гвоздик в руках и вялыми извинениями, она словно бы забывала обо всем. Прощала ему все, что он вытворял до этого. Прощала побои, прощала бесконечные пьянки с приятелями, прощала то что он поднимал руку на Васю и даже иногда на меня.

Тогда я не воспринимала это как предательство, но теперь мне кажется, что она всегда предавала меня, раз от раза только и делала, что предавала.

Подумать только, а я ведь всегда отправляла им деньги, все последние годы, минимум треть от зарплаты отправляла на ее счет. И была абсолютно уверена, что помогаю Васе, что помогаю матери не гробить здоровье на трех работах. Здоровьем, которым, как она всегда говорила, она пожертвовала ради нас. Я думала, что помогаю ей прожить подольше, отдаю долг. Компенсирую жертву.

Какой же дурой я чувствую себя теперь, когда понимаю, что последние месяцы, все деньги наверняка уходили на бухло для этого урода.

я должна была быть умнее. Не надо было верить ей на слово. НУЖНО БЫЛО ПРОВЕРИТЬ, НЕ ВЕРНУЛСЯ ЛИ он.

Ну ладно. Сейчас об этом думать уже поздно. Сейчас надо думать о том, как вытащить Васю из тюрьмы. Он не должен там сидеть. Он не сделал ничего плохого. Да даже если бы и сделал… Ему там не место, он хороший парень. И если матери плевать на него, то мне не плевать. Он, похоже, единственный мой родственник, кому еще есть до меня хоть какое-то дело, а кроме меня ему помочь некому.

— Пойдемте, — говорит водитель, — Евгений Павлович попросил вас привезти сюда. Я взял на себя смелость предупредить его, что вы приедите.

Я вдруг понимаю, что пока я крутила в голове эти мысли, мы уже успели приехать. Выглядываю в окно и вижу здание офисного центра. На парковке возле здания целый автопарк безумно дорогих машин. Тут явно работают совсем не простые люди.

Водитель открывает мне дверь и я выхожу из машины.

— Спасибо, — говорю я, смущенная таким обращением. Я совсем не привыкла, что мне открывают двери. Но не могу сказать, что мне это неприятно.

Водитель проводит меня внутрь здания. Минуя два поста охраны и мы поднимаемся на лифте на тридцатый этаж. Лифт едет так быстро, что закладывает уши, мы преодолеваем расстояние с первого этажа по тридцатый за считанные секунды.

Только оказавшись перед дверью Жениного кабинета, я вдруг понимаю, что совсем не знаю, что сказать ему. Дыхание вдруг перехватывает и я нервно сглатываю, предвкушая эту встречу.

Да чего я волнуюсь? Ведь мы же виделись только вчера, а сегодня переписывались…

Чувствую себя девчонкой, которая волнуется перед свиданием. Но ведь это никакое не свидание. Я уже сказала ему, что мы можем дружить и не более того, верно ведь? И даже несмотря на это, он сказал что поможет… Но почему же у меня так колотится сердце?

Водитель открывает мне тяжелую темную дверь и я вхожу в кабинет.

— Евгений Павлович сейчас будет, подождите его здесь пожалуйста, — говорит водитель и оставляет меня в кабинете одну. Я хочу окликнуть его, сказать, чтобы он подождал, но дверь уже закрывается, и я остаюсь в кабинете одна.

Я оглядываюсь по сторонам, два удобных кресла, стоят перед массивным дубовым письменным столом. Все здесь выглядит добротно, надежно и дорого, именно так, как и должен выглядеть кабинет Евгения, судя по тому, как я успела узнать его за то недолгое время, что мы знакомы.

Рассматриваю высокие шкафы сверху донизу забитые книгами с кожаными корешками. Провожу по корешкам рукой. Названий на них нет, только на некоторых цифры, обозначающие номер тома.

— Это моя коллекция английской литературы, — слышу вдруг я голос Жени.

Я оглядываюсь и встречаюсь с ним глазами. Он слегка улыбается и едва заметно щурится, глядя на меня.

— Я рад тебя видеть, — говорит он, и подходит ближе.

Волнение внутри меня нарастает против моей воли, я чувствую, что начинаю дышать тем глубже, чем ближе он подходит. Он поправляет часы на запястье и я ловлю себя на том, что любуюсь его сильными руками. Ловлю себя на том, что мне хочется, чтобы он подошел еще ближе, так близко, как только можно… Но он не подходит и только смотрит мне в глаза, явно ожидая, чтобы я сделала первый шаг.

Мне кажется, что он видит меня насквозь, и от его взгляда я невольно начинаю краснеть, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Твое предложение все еще в силе? — наконец, нарушаю я тишину, и мгновение, которое длилось, кажется, целую вечность, тайное мгновение в котором была спрятана мысль, осознать которую я не рзрешала даже себе самой, растворяется в моем голосе.