Глава 18

В ответ я только молчу, глядя в его глаза, которые сейчас холоднее стали. Он опасный человек, такие, как он не бросают слова на ветер. Я верю ему, я знаю, что он сделает что угодно, стоит мне только сказать слово.

С ужасом я понимаю, что сейчас в моих руках буквально вопрос жизни и смерти человека, которого я ненавижу всем сердцем, отвратительного, мерзкого подонка, о смерти которого я так долго мечтала с самого детства. Я уже почти открываю рот, чтобы сказать, приговорить его, сделать то, что будет справедливо.

— Я хочу только, чтобы Васю выпустили и чтобы отчим был как можно дальше от него, — наконец выдыхаю я слова, — не нужно с ним делать ничего… Ничего непоправимого. Он заслуживает этого, но…

— Но ты не хочешь, чтобы это было на твоей совести, — понимающе говорит Женя и взгляд его теплеет.

Я чувствую, что в эту минуту словно бы прошла какое-то испытание. Я поняла, что мое слово здесь, на самом деле, не имеет никакого значения. По глазам и выражению лица Жени я понимаю, что он уже все решил для себя в этом деле. Понимаю, что никакие мои слова уже больше ничего не изменят. И в это мгновение мне, как ни странно, становится удивительно легко. В эту минуту я словно перекладываю тяжелый груз со своего сердца на другого… На Женю. Теперь мы без слов понимаем друг друга. Я знаю, что он прекрасно понимает о чем я теперь думаю.

— Не волнуйся, с твоим братом все будет хорошо, я позабочусь об этом. А что касается твоего отчима… Ему доходчиво объяснят, где теперь его место. Если он не поймет, мы повторим столько раз, сколько потребуется.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, что одновременно с облегчением, я, наконец, начинаю осознавать, где и рядом с кем нахожусь. Я бросаю взгляд на его мощную шею, на сильные мышцы угадывающиеся под рубашкой, ловлю себя на мысли, что мне ужасно хочется обнять его и почувствовать его сильные руки, вдохнуть его запах. Раствориться в нем и забыть обо всем, что произошло за последнее время.

— У тебя руки дрожат, — говорит он. Голос его волнует меня. Низкий и бархатный, он словно обволакивает меня со всех сторон.

Женя берет мои руки в свои. Я чувствую, что пальцы его, несмотря на силу, очень нежные. В голове проносятся непрошенные мысли, неуместные сейчас мысли его сильных пальцах и о том, что его прикосновение в эту минуту пробуждает внутри меня.

Он поднимает руку и гладит мою шею, отчего по всему телу бегут мурашки. Я чувствую, что не могу, да и не хочу противиться его прикосновениям. Он осторожно берет мое лицо в свои руки и целует меня в губы и только спустя несколько бесконечно долгих мгновений я понимаю, что отвечаю ему. Я не собиралась этого делать, я даже не думала об этом, но теперь я словно застигнутый врасплох зверек, который пойман в капкан, капкан этих объятий, этих губ, этого волнующего запаха и этой непреодолимой, всепоглощающей силы, рядом с которой я чувствую себя такой слабой, такой беззащитной и одновременно с тем такой защищенной. В одно мгновение вокруг меня словно бы выстраивается нерушимая стена за которой опасный мир, жестокий, безумный и страшный. А он… Он может защитить меня от него. Почему я должна отказываться от этого? Почему я должна противиться той волне сладкого сметения, что охватывает мое сердце, заставляя его биться чаще?

— Ты просто шлюха, — вдруг, сквозь сладкий туман выплывают слова отчима и перед глазами встает его безобразное пропитое лицо.

Я отстраняюсь от Жени и тяжело дышу, словно рыба без воды.

— Что то не так? — спрашивает он, заглядывая мне в глаза.

— Нет, прости, я просто не могу… мне нужно… Это все слишком быстро, я не знаю…

Я поднимаю взгляд, чтобы увидеть, как он злится, но в его взгляде не нахожу ничего, кроме понимания и принятия.

Он понимает. Он должен понять, что все это не просто для меня.

— Все хорошо, Ань, — говорит он и слегка улыбается, — ты должна делать только то, что хочешь. Мы же договорились с тобой?

— Да, — выдыхаю я с благодарностью.

Я чувствую, что должна ему что-то, но понимаю, что он никогда не потребует, никогда не спросит, никогда не вспомнит. Нет. Не после того, что только что произошло. Со стороны это выглядело как мимолетный поцелуй, но в этот момент я почувствовала, что между нами как будто протянулась невидимая нить, которую теперь не оборвать просто так.

По глазам Жени я пытаюсь угадать, чувствует ли он то же самое.

— Почему мне кажется, что ты и правда понимаешь меня? — спрашиваю я голосом, дрожащим от переполняющих меня чувств. Я пытаюсь скрыть дрожь, но получается это плохо.

— А ты поверишь, если я отвечу? — спрашивает он и нить, которая нас связывает, натягивается до предела, заставляя мое сердце биться еще чаще.

* * *

Кир

Просыпаюсь от чудовищной головной боли. Открываю глаза и взгляд останавливается на белой рубашке и штанах, аккуратно сложенных на стуле..

Пытаюсь вспомнить вчерашний день, отчего меня чуть не выворачивает. В первые мгновения в голове возникают лишь обрывки событий, которые случились словно бы не со мной.

— Боже, — выдыхаю я с болезненным стоном и опускаю ноги на пол, садясь на кровати…

Пытаюсь найти телефон на привычном месте на тумбочке у изголовья, но там его нет. Смотрю на руку и вижу разбитый циферблат часов. Смутные воспоминания начинают унылой вереницей проявляться в моем похмельном сознании. Уж лучше бы они там и оставались, черт бы их побрал.

Ну что за дерьмовая жизнь? Может быть это все-таки ужасный сон, и я сейчас проснусь и все будет в порядке?

В порядке? В порядке все будет, когда до тебя дойдет, что ты все это заслужил своей собственной тупостью. Идиот. Ты сам во всем виноват. Кроме тебя винить некого.

Слух начинает различать другие звуки, помимо шума в ушах от натужно бьющегося сердца, перекачивающего густую похмельную кровь по измученным сосудам дурной головы.

Кто-то на кухне. Принюхиваюсь и отчетливо ощущаю запах. На кухне кто-то готовит еду. Аня всегда готовила мне омлет с помидорами и ветчиной, именно этот запах я чувствую.

Отмечаю это наблюдение, как робот регистрирующий события без всяких эмоций.

Аня? Она вернулась? Вернулась и готовит мне еду? Разве это может быть? Что за бред?

Сердце пропускает такт от одной мысли о ней. Глухо стучит, а потом сжимается от боли.

Это было бы слишком хорошо. Это было бы несправедливо хорошо.

Поднимаюсь с кровати, и сразу же едва не падаю от прокатывающейся внутри головы боли. Надеваю штаны и рубашку и иду на кухню, как зомби.

Вхожу на кухню и вижу…

Вижу Аню. Ее черное платье, волосы забранные в хвост и дурацкой розово-зеленой заколкой, которая меня всегда так смешит. Она стоит спиной возле плиты и я на мгновение замираю, ошарашенный, не веря своим глазам.

Аня, запах, утро. Все как обычно, словно ничего не было. И тут она поворачивается.

— Проснулся, зайчик, — она.

Нет… Не она…

— Садись, завтрак уже готов. Я сделала, как ты любишь.

Она облизывает губы, держа в руках тарелку с омлетом, от которого идет пар.

— Зачем ты нацепила ее платье? Ты совсем дура? — еле сдерживая кипящую внутри меня ярость, говорю я.

Я выдираю у нее из руки тарелку и швыряю в стену.

Ленка вся съеживается, похоже, готовая к тому, что следом, я начну ее колотить.

— Я хотела помочь… Ударь, если хочешь, но не гони меня.

— Я сказал тебе, чтобы ты убиралась к черту, — говорю я, чувствуя невероятную злость на нее в эту минуту. — Ты нацепила ее шмотки, приготовила еду, которую она мне готовила. Ты совсем рехнулась? У тебя не все дома? Ты думаешь я не замечу, что ты делаешь? Это жалко, это смешно, это тупо и по-детски.

— Почему ты…

— Почему я что?

— Почему ты гонишь меня? Почему не любишь? Я ведь совсем, как она. Я буду для тебя даже лучше. Я никогда не уйду, никогда не брошу, всегда буду рядом, чего бы ты ни сделал.

Ленка размазывает слезы по щекам, слезы смешанные с тушью. Она всхлипывает и глядит мне в глаза.

— У меня лучше фигура, я младше, я выгляжу лучше, и я люблю тебя гораздо больше, чем она. Разве тебе не нравится заниматься со мной любовью? Разве не ты так страстно накидывался на меня, когда я приходила? Я лучше нее во всем, даже в постели, иначе бы ты не стал этого делать, не пригласил бы меня войти, тогда, когда я пришла в первый раз. Я люблю тебя, я хочу тебя, я буду служить тебе, Кирюша, только не гони меня, пожалуйста.

Я смотрю на то, как она размазывает тушь по щекам, слушаю ее сбивчивую речь и мне все отчетливее кажется, что все происходящее — нереально. Что она несет? Может быть она и в самом деле сумасшедшая? Вбила себе в голову, что может заменить Аню, что может быть, совсем, как она, делать все то же самое, что она, и тогда я смирюсь, привыкну, и сделаю вид, что она и есть Аня…

— Ты чекнутая, — говорю я холодно, — сними ее вещи, и уходи.

Продолжая заливаться слезами, она стягивает черное платье Ани через голову, и оказывается под ним совершенно без одежды.

Я беру со стола ключи, и больше не глядя на нее, говорю настолько спокойно и равнодушно, насколько могу:

— Я проклинаю тот поганый день, когда ты появилась тут. Не могу даже выразить, до чего ты мне неприятна. Чтобы духу твоего тут не было, когда я вернусь. Забудь дорогу сюда. Какая часть слова «уйди» тебе непонятна? Я люблю только Аню, и никто другой мне не нужен. Уясни уже это.

Иду в прихожую и накидываю на себя куртку. В этот момент я не чувствую ничего, кроме тупой боли в голове и сердце, которое теперь кажется мне дергающимся куском боли, вяло перекачивающим отчаяние по моим венам. Мне плевать на Ленку, будь она в одежде, без одежды. Ее больше нет, и не должно было быть никогда в моей жизни.

Бегу вниз по лестнице, перескакивая через каждые две ступеньки.

Это ошибка, ошибка, ошибка.

Я должен увидеть Аню, должен поговорить с ней. Пусть она ненавидит меня, пусть растопчет, пусть натравит на меня этого… Да пусть хоть убьет меня. Уже все равно.

Терять мне больше нечего.