Глава 36

Мама впускает нас молча. Ее лицо — маска страдания. Глаза красные, опухшие. Халат застегнут криво — тот самый, в цветочек, который я помню еще с детства. Я смотрю на это и на мгновение в сердце колет жалостью к ней.

— Проходите, — шепчет она и семенит на кухню, шаркая стоптанными тапочками.

Мы с Васей переглядываемся. В его глазах — тревога и что-то похожее на вину. Он всегда чувствовал себя виноватым за то, в чем не был виноват. Это мама научила его так хорошо. Так же она научила и меня. Стоило мне переступить порог, чувство вины нахлынуло на меня, почти физически сдавило горло.

— Пойдем, — говорю Васе, стараясь вложить в голос уверенность, которой не чувствую.

На кухне все то же. Тот же облупившийся холодильник, который гудит как трактор. Те же занавески в жирных пятнах. Тот же запах — смесь табака, перегара и чего-то кислого, въевшегося в стены. На столе пустая бутылка из-под водки и стакан с мутными разводами.

Мама садится на табуретку, обхватывает себя руками и начинает раскачиваться. Это ее коронный номер — несчастная жертва обстоятельств. Я видела его столько раз, что могу предсказать каждое движение, каждый всхлип. Но мне все равно жаль ее.

— Что случилось, мам? — спрашивает Вася, присаживаясь рядом с ней. Его рука тянется к ее плечу, но замирает в воздухе.

Мама поднимает на него глаза и вдруг начинает плакать — громко, театрально, захлебываясь слезами. Я прислоняюсь к дверному косяку и наблюдаю, стараясь изо всех сил не реагировать на эти рыдания.

— Диму… Диму забрали… — выдавливает она между всхлипываниями. — Пришли, утром… Человек пять… в масках… Избили его… увезли…

— За что? — тихо спрашивает Вася. В его голосе — искреннее беспокойство. Господи, после всего, что Дима с ним сделал, он еще способен о нем беспокоиться.

Мама вытирает лицо рукавом халата, размазывая тушь по щекам, и впивается в меня взглядом. В ее глазах — ненависть, чистая и неприкрытая.

— Спроси у своей сестры, подстилки, — шипит она. — Это ее рук дело. Этой шлюхи и ее богатеньких клиентов.

Что-то внутри меня обрывается. Не от ее слов — я слышала и похуже. А от того, как легко она переходит от роли жертвы к роли обвинителя. Как естественно для нее делать меня виноватой во всем.

— Мам… — начинает Вася, но она его перебивает, вскакивая с табуретки.

— Знаешь, за что его посадили? — ее голос срывается на визг, и я невольно вздрагиваю. — За изнасилование! За покушение на убийство! Говорят, какую-то девочку… шестнадцатилетнюю… десять лет назад… Но это все вранье! Подстава!

Шестнадцатилетнюю. А сколько было мне лет, когда он пытался… Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Нет, не думать об этом.

Вася бледнеет. Его взгляд мечется между мной и матерью.

— Ты знала, что его заберут? — спрашивает он тихо, и в его голосе — не обвинение, а растерянность.

— Да, — отвечаю я, удивляясь собственному спокойствию. — Знала и сама попросила это сделать. Я бы любые деньги отдала ради этого.

И тут мама взрывается. Опрокидывает табуретку, бросается ко мне, но Вася успевает встать между нами.

— Вооот! Сама призналась Это ты! — кричит она, тыча в меня пальцем через его плечо.

Даже сейчас, когда все стало очевидно, она не может признать, что ее драгоценный Дима — насильник и педофил.

— Мам, успокойся, пожалуйста… — Вася пытается ее удержать, но она вырывается.

— Его убьют там! — визжит она, и слюна летит изо рта. — В тюрьме за такое убивают! Педофилов там не любят! Он не выживет! И это будет на твоей совести! На твоей!

Я смотрю на нее, и внутри растет странное чувство. Не гнев, не боль — что-то другое. Как будто я наблюдаю за всем этим со стороны. Как будто это происходит не со мной, а с какой-то другой Аней, которая все еще надеется на материнскую любовь.

— Может быть хватит этого театра? — говорю я в лицо матери, и мой голос звучит словно чужой. — Он педофил, и насильник. И тебя бил. И Васю бил. И ко мне приставал, когда мне было всего десять. А ты предпочла закрыть глаза и сделать вид, что все хорошо. Скажешь, это не так? Скажешь не отгоняла его от меня, когда он почти…

Чувствую как из глаз катятся слезы и голос срывается.

Мама замирает. На секунду в ее глазах мелькает что-то — узнавание? страх? Но тут же исчезает. Она разворачивается к Васе, и я вижу, как он инстинктивно сжимается.

— А ты! — кричит она. — Ты чего стоишь? Отца твоего посадили! Из-за этой шлюхи! А ты молчишь! Предатель!

— Это правда? — твердо спрашивает он глядя матери в глаза.

— Что⁈

— Правда что ты знала, что отец приставал к Ане?

— Да не приставал он, просто выпил, немного пощекотал ее, но я заметила и сразу сказала, что нечего глупостями заниматься. Пустяки!

Я стою, заливаясь слезами. Воспоминания врываются в память, разрывая меня на части. Пустяки… Пощекотал… То с чем я жила столько лет, тащила как тяжелый груз, который придавливал меня к земле, это пустяки… Глупости для моей матери.